О ГЕРОЯХ БЫЛЫХ ВРЕМЕН…

Герой Советского Союза Огарев Михаил Сергеевич               Маленькая история одной старой фотографии
Перебирая недавно свой не очень-то богатый фото архив, вдруг задержал взгляд на одной старой фотографии. Раньше я не придавал ей значения — у меня есть и поинтерснее и поярче о временах моей молодости, когда я делал первые шаги на поприще журналистики. Но вдруг понял, что это фото — уникально и по своему — бесценно. Не тем, что парень справа, в скромном светлом пиджачке советского покроя, это — я.
А тем, кто рядом со мной. Это — последнее прижизненное фото Героя Советского Союза, бывшего летчика-штурмовика Михаила Сергеевича Огарева. У этого фото есть своя небольшая, но памятная мне история.
Все началось с заурядного профсоюзного собрания в редакции нашей многотиражки «Московский Автозаводец». Нас тогда в ней работало около 20 человек — штат для заводской газеты советского времени запредельный. Но это не удивительно, она издавалась на заводе «ЗИЛ», где только на головном московском предприятии работало свыше 70 000 человек. ЗИЛ величали не иначе, как «Флагман отечественного автомобилестроения», «Столичный автогигант» и т.п. Под стать заводу была и газета с тиражом на зависть иной сегодняшней областной  — 17 000 экземпляров.
Ну так вот, в тот день, а это было в начале осени 1984 года, вся наша пишущая и не пишущая братия (машинистки, водитель, экспедитор и прочь) собрались на профсоюзную летучку, чтобы обсудить, сколько и кто возьмет мешков картошки. Такая была в то время практика: ЗИЛ (как делали и на других предприятиях)  закупал картошку для своих работников, а потом заводские грузовики развозили мешки по квартирам. Буквально к порогу. Очень было удобно — не надо бегать потом в «универсам», чтобы приобрести этот советский продукт N1 и таскать оттуда его оттуда в розницу. Картошку тогда, кстати, в «универсамах» продавали в грубых бумажных пакетах по 3 или 4 кг., 30 копеек за килограмм.
Я этих пакетов, наверное, тысячи перетаскал в дом за свою молодость. В тот день я заказал себе как обычно — 3 мешка.
На том бы собрание и закончилось, если бы не наш профорг, вдруг сказал: «Да, вот еще, нам предлагают пострелять в тире.
Что ответим»?
Пока собрание озадаченно переваривало эту новость, наш самый молодой корреспондент, Сергей Решетников, вдруг сказал: «А там и «макаровы» есть, я бы из такого  пощелкал — ни разу в руках не держал».
Речь шла не о каком-то там балаганном  тире с пневматическими пукалками, где обычно стреляли по жестяным слоникам, которые бесконечной лентой выползали на передний план. Такой тир, например, был в парке Горького, куда, еще школьником, я любил ходить  с отцом. Тир был самым первым аттракционом — сразу за центральным входом.
Но на ЗИЛЕ был другой тир. Серьезное, такое,  закрытое стрельбище. Оно принадлежало спортклубу «Торпедо», а спортклуб «Торпедо», кто не знает, был спортивной маркой «ЗИЛА», содержался на его счет. Там не держали пневматики, стреляли из огнестрельного оружия. Туда ходили тренироваться курсанты МВД и пересдавали нормы по стрельбе милиционеры тогдашнего Пролетарского РУВД. Там же периодически проводил стрельбы «КВОБ» — комсомольский военизированный оперативный батальон. Было на ЗИЛе такое засекреченное формирование, куда зачислялись молодые рабочие, служившие в десантных — и погранвойсках. В случае войны, КВОБ должен был сразу получить оружие и стать полноценной боевой единицей. Квобовцы также помогали  стрелкам ВОХРа охранять заводские проходные и пионерские лагеря — чтобы местные алкаши и хулиганье не залезали на территорию.
Слово — за слово, и мы решили единогласно, что в тир пойдем.
В конце-концов не так то много было в то время мест, куда пойти и выпустить пар после работы.
Но меня этот поход особо заинтересовал. Хотя в редакции существовал свой план публикации материалов по различной заводской тематике (партийная и вообще, общественная жизнь, реконструкция завода, которая  в то время шла и т.п.) никому не возбранялось писать и собственные, «не по плану» материалы. Нашел, к примеру, ветерана, работавшего еще при первом «красном директоре» — Лихачеве, пиши на здоровье. Создали в каком-то цехе ансамбль народного творчества или модную тогда рок-группу — пиши. Есть в каком-нибудь цехе умелец, увлекающийся художественной резьбой по дереву — и о нем можно написать. На заводе, стоило копнуть, было немало интересных, увлеченных людей.
Ну а меня тянуло к ветеранам войны. Наверное, это была общая моя тяга к военной истории, отразившаяся позже во множестве моих очерков в интернете и двух книгах.
На ЗИЛе тогда работали более 4000 (!) участников Великой Отечественной. О многих из них я написал небольшие заметки, жаль, не многие из них сохранил. Не думал тогда, что рассказ бывшего солдата о маленьком эпизоде большой войны станет сегодня, через 40 лет уникальным, потому что практически никого из тех крепких, еще не старых в то время ветеранов, уже нет в живых.
ЗИЛ дал стране  нескольких героев Советского Союза. Некоторые уходили с завода на фронт, другие пришли на завод, уже уволившись в запас из армии.
Но я застал только двоих: одним был бывший летчик-штурмовик М. Огарев — который был начальником военно стрелкового клуба «Торпедо», второй — бывший сапер, а позднее, генерал Василий Васильевич Швец, отличившийся при форсировании Днепра — он руководил военной кафедрой заводского втуза (у ЗИЛА был свой институт, готовивший инженеров для завода).
Конечно, я мечтал сделать очерки об об этих уникальных людях, но до поры, до времени считал, что не созрел еще, как журналист. Очерк — дело серьезное, не заметка, не газетная мелочевка, хороший очерк — это нечто нетленное, способное пережить свое время.
И вот — время наступило, я уже был не желторотый начинающий рабкор, в газете на тот момент отпахал 4 года. Так что на те стрельбы я пошел с твердой решимостью, что разговорю Огарева, сделаю очерк о нем.
Сами стрельбы прошли быстро. Мы стреляли группами. Одна шла на позицию, ложилась и вела огонь, остальные смотрели сзади, с трибунки, огражденной деревянным бруствером.
Нам выделили по 10 патронов. «Макаровых», само-собой, нам не дали, стреляли мы из «тозовок» — малокалиберных винтовок Тульского Оружейного завода. Выстрел от такой винтовки в закрытом помещении стрелкового клуба звучал, как удар очень длинного хлыста, которым щелкнули в воздухе — с оттяжкой, что то вроде «пву-о-а-х-х-х….».
Лучший результат неожиданно показала наша Люба Филонова, крепкая такая, плечистая тетя, мама двоих детей,  редактор заводского радио  — положила все пули в яблочко.
Мы просто ахнули. До этого она никогда не держала в руках винтовки. Ее все поздравляли, а инструктор тира, следивший за стрельбой, даже сразу внес ее в какой-то список резерва Гражданской Обороны.
Что касается меня, то стрелял я средненько, в центральный круг вбил только две пули, и сразу, едва отстрелявшись, подошел к Михаилу Сергеевичу, который пришел присмотреть за нами — этот момент и запечатлен на снимке, который сделал наш редакционный фотограф.
Огарева моя идея написать о нем очерк не вдохновила. Но я к этому был готов, ветераны редакции предупреждали меня, что Огарев не дает интервью о своем боевом прошлом. Многие пытались, но он всегда уклонялся. Но у меня были припасены аргументы, я принес с собой несколько довольно крупных своих публикаций с рассказами участников войны, показал их ему и с сожалением заметил, что среди них нет ни одного летчика.
Не знаю, то ли эти мои заметки подействовали, то ли потому, что изначально я пришел не за интервью, а поучаствовать в стрельбах и разговор зашел в привычной ему обстановке, но Огарев, поколебавшись, все же согласился. Только попросил, чтобы интервью перенесли, потому что у него сейчас в тире у него слишком жесткий график. А вот через пару недель будет свободнее и тогда я смогу прийти.
В редакцию я вернулся окрыленный. Наконец-то у меня будет очерк не просто об участнике войны, а о Герое, хотя все они, кто воевали, были, конечно, героями. Но тут — кавалер Золотой Звезды!
А через несколько ней случилось непредвиденное. Я этот день тоже хорошо помню. Я тогда остался один в помещении нашего отдела. Все остальные пошли на обед, в столовую МАМТ, Московского автомеханического техникума, на первом этаже которого размещалась и наша многотиражка.
Я припоздал, поскольку спешно дописывал какую-то заметку в номер, и в этот момент к нам вошел человек с папочкой в руке. Никакой охраны в редакции не было. Мы даже не запирали входную дверь и любой рабочий мог прийти к нам после смены, принести жалобу или, наоборот, попросить написать о каком- нибудь хорошем человеке.
Но этот гость пришел по другому поводу. Он принес некролог,
а поскольку в кабинете никого не было — сразу передал мне, со словами: «И вот еще соболезнования от парткома. Обязательно поместите».
В «Московском автозаводце» была постоянная рубрика «Некрологи». Очень коротенькие,  в несколько строк, иногда — с фото, иногда — без. Ну, например, «Коллектив цеха серого чугуна с глубоким прискорбием сообщает о кончине ветерана завода.. » И далее, ФИО, кем он был. В этих печальных строчках мелькали чьи-то судьбы, чьи-то жизни, но я их воспринимал отстраненно — я не знал этих людей, завод был огромен.
Но не в этот раз. Я взял листок бумаги, которые достал тот человек из своей папочки — к нему скрепкой было прикреплено фото. Это было фото Огарева. Мне тогда было 27 лет, жизнь во мне кипела, а смерть представлялась чем-то немыслимым, и, если случалось, что вдруг умирал кто-то из тех, кого я хорошо знал, это был шок. Что-то ненормальное, неправильное почти невозможное. Но это иногда происходило. В такие минуты мой личный благополучный, преисполненный оптимизма и романтики, мир крепкого молодого парня, давал трещину.
Я смотрел на это фото и читал строчки соболезнования и не мог поверить, что это тот самый человек, мой Герой, с которым я совсем недавно разговаривал и, прощаясь за руку, ощутил его крепкое рукопожатие.
Я отнес текст некролога в машбюро, а фото — в секретариат, где его стали заверстывать в макет готовящегося номера.
Затем вышел из редакции на Автозаводскую улицу и полчаса примерно бесцельно прохаживался туда-сюда, пока мысли не пришли в норму. Затем вернулся в наш кабинет, где уже расселись за своими столами вернувшиеся с обеда ребята, мои тогдашние друзья: Коля Степанченко, Саша Акельев, Сергей Решетников. Жизнь вернулась в свое прежнее русло, как будто ничего и не произошло.
Михаил Сергеевич Огарев умер 15 октября 1984 года. Мой очерк о нем так и остался не написанным. В память о последних днях перед его кончиной осталось вот это фото и эта маленькая грустная история.

Александр Морозов, июль 2018 г.

Добавить комментарий