ДЕНЬ, КОГДА ЗАКАЧАЛАСЬ ЛЮСТРА

Был в моей далекой юности день, когда я по-настоящему испытал страх — перед неведомым, перед явлением, которое мой разум не мог объяснить.
В те минуты я думал, что началась ядерная война.
Это был обычный день, ничем не примечательный. В то время мне было только 20 лет, я мечтал о высокой журналистике,
но пока работал простым  слесарем на небольшом московском радиозаводе «Волна», где собирал приборы для авиационной промышленности. Жили мы   мамой в нашей маленькой «двушке», в московском Чертаново, по вечерам обычно проводили время за книгой или у телевизора.
Точно также мы коротали время и в тот жутковатый вечер.
Было уже поздно, передачи заканчивались, за окном стемнело, но мы все еще смотрели наш черно-белый «Темп». Не помню, что там шло, помню другое — в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мое внимание уже не сосредоточенно на телеэкране, что мой слух стал улавливать странные, почти не различимые звуки: какое-то легкое потрескивание, едва уловимый шорох, словно кто то сыпет песчинки между стенами. Какие-то странные щелчки, хруст…
Звуки эти шли ниоткуда конкретно и отовсюду одновременно. Поначалу я решил, что это какой-то обман  слуха, а может где-то завелась мышь. Хотя, откуда мышь на седьмом этаже в нашей блочной, типовой многоэтажке в 14 этажей и с одним подъездом. К слову, я до сих пор живу в этом доме — не слишком удачный образчик экспериментальной советской архитектуры из 70х годов. Здесь всегда тихо, всегда сонное царство, только летом, когда открыты окна, слышно, как шелестят деревья в Парке Победы,  на краю которого и стоит наш дом. При мне этот парк закладывали, разбивали дорожки и сажали саженцы,  которые сейчас превратились в пышные, тенистые деревья.
И вдруг — эти странные звуки. Не то,  чтобы они меня испугали, поначалу просто озадачили. Я решил спросить маму:
«Ты слышишь это?» Она тогда была еще не старой, еще работала — в конструкторском бюро у метро «Маяковская», ездила туда через весь город, потому что там с ней работали друзья ее молодости.
Но мама была слишком увлечена телевизором,  и, даже не повернувшись, недовольно сказала: «Саша, не мешай.»
Тогда я пошел на кухню и заварил себе чаю — мы тогда пили настоящий индийский, «со слоником» на этикетке, удивительно душистый, не то что та бурда, которая и сейчас встречается с таким же слоником, хотя это всего лишь контрафакт.
Но и на кухне я продолжал слышать эти звуки, и, если еще несколько минут назад они раздавались эпизодически, то сейчас шли непрестанно: треск, шорохи, клекот и постоянное ощущение сыплющихся песчаных крошек.
И тут я заметил другое. Тени! Мы смотрели телевизор при наполовину включенной люстре, из четырех ее плафонов горели два — так глаз лучше воспринимал черно-белое ТВ.
Так вот, тени — мои, мамы, стола, нашего шкафа и других предметов в комнате — они шевелились! Они дрожали и были нечеткие, как мираж в пустыне…
Это было уж слишком. Я стал искать причину, поднял голову и нашел ее — это была наша люстра. Она качалась! По чуть-чуть, по миллиметру в одну сторону, потом в другу. А спустя минуту, стала отклонятся уже на сантиметр и больше! Наша люстра качалась, как какой-нибудь маятник.
Не заметить это, игнорировать было уже не возможно.
Я вновь стал тормошить маму и показал ей на люстру. Она тоже заметила это необъяснимое явление, и, явно растерялась.
Но ей очень хотелось досмотреть телевизор, и она заняла страусиную позицию, заявив: «Ничего я не вижу!»
Меня это вывело из себя. Я знал, что вижу  то, что вижу, и слышу, то, что слышу. Качающаяся люстра помогла мне понять и причину звуков — это скрипел своими стенами, шуршал осыпающейся штукатуркой и хрустел на стыках панелей наш дом! Что-то происходило и что-то очень нехорошее.
В то время мы, жившие в разгар Холодной войны, часто видели ядерные сны. В таких снах я погибал, пытаясь сбежать, как тот мистер Мак-Кинли, от внезапно выросшего до самого неба ядерного гриба. Гриб всегда настигал меня.
Мои друзья признавались, что и с ними бывает такое, что в такие минуты они просыпались с мыслью: «Неужели это все?…»
Мы все боялись ядерной войны, ядерной бомбы. Помню, у меня эта фобия началось еще в детстве,  в школьные годы. Прочитав однажды книгу Джованьоли «Спартак»,  я вдруг сказал отцу:
«Папа, я бы хотел жить во времена Древнего Рима».
«Почему?» — искренне удивился отец.
«Потому что там можно было защитить себя мечом, — ответил я.
— А сейчас никто не защит от ядерной бомбы!»
Отец, профессиональный военный,  не знал, чем меня утешить, хотя и пытался, сказав, что «есть противоядерные убежища…»
Но в нашем доме их не было. Хотя на нашем радиозаводе такое убежище существовало: с тяжелыми стальными дверями, с «Z»-образным входом, чтобы уберечь от ударной ядерной волны, которая имеет свойства затекать в подвалы с прямым входом и спрессовать в желе всех,  кто там находится. Не знали?
Завод в этом плане был застрахован, там не только для людей было убежище, но  еще и огромный подземный склад, где хранился технический НЗ, неприкосновенный запас материалов, чтобы предприятие хотя бы неделю после начала войны еще могло продолжать выпуск продукции. Мне, в то время — комсомольцу и кандидату в члены КПСС, не раз приходилось участвовать в негласных субботниках, когда, после рабочего дня, мы, молодые и крепкие ребята, кряхтя от напряжения, тащили и складывали в этот  подвал огромные стальные листы, мотки проволоки, ящики с транзисторами и прочей электронной начинкой. Сомневаюсь, что на современных наших заводах есть подобные убежища и такие хранилища. Сейчас это просто коллективные могильники.
И вот в ту минуту, когда я понял, что наш дом скрипит всеми своими швами, я впервые в тот вечер почувствовал страх. Сначала была тревога, а потом — страх. Первое и единственное,  что я подумал, это то, что где-то взорвалась ядерная бомба.
Я подошел к окну, ожидая увидеть встающее зарево над городским горизонтом — воплощение моих прежних ядерных кошмаров.
Но за окном ничего не происходило. Время уже было позднее, между 10 и 11 часами вечера, народ тогда ложился рано, но во множество чертановских окон еще жизнерадостно светились своим желтым светом.
Но люстра продолжала качаться и дом продолжал скрежетать.
Не выдержав, я вышел из квартиры и спустился в лифте на улицу. Здесь у подъезда, я понял, что не один такой озабоченный, тут стояло несколько человек, в основном женщины, достаточно напуганные, и один пожилой мужчина.
У других домов было то же самое: там и тут собирались кучки людей, недоуменно озираясь, глядели по сторонам, но больше всего — в небо, словно ожидая, что там поднимутся ядерные грибы, что беда придет оттуда.
«Земля дрожит», — вдруг сказал пожилой мужчина. И правда, земля под ногами не то чтобы дрожала, с ней происходило то же что и с домом, она словно ежилась, едва уловимо, но подошвами ног мы это чувствовали. Никто ничего не понимал. Со школьных уроков географии я помнил, что Москва, как и вся центральная Россия, стоит на твердой тектонической платформе, а значит, землетрясения здесь исключены от природы.
И вдруг все разом закончилось. Вновь все стало спокойно и тихо. Наша группа у подъезда вскоре рассосалась и я вернулся в квартиру. Мама уже спала и я тоже ушел в свою комнату.
Но мне не спалось, еще час, наверное, я все ворочался, все прислушивался — не заскрипит ли снова наш дом.
А потом я заснул.
На следующий день все прояснилось. Об этом говорили все:
в трамвайной толкотне, на работе и дома, после работы. Говорили по радио и по ТВ.  В тот день 4 марта 1977 года,
в Румынии произошло страшное землетрясение. Его еще называют Карпатским землетрясением. Густо населенный и тесно застроенный Бухарест пострадал сильнее всего, некоторые кварталы там превратились в развалины, как после бомбежки. Землетрясение было такой силы, что его ударная волна дошла до Москвы. Не одна волна, множество, катастрофа длилась целый час и круги от нее разбегались, расширяясь, по соседним странам. Во всех московских домах в тот день необъяснимо качались люстры, а в  западных областях СССР, на Украине, там вылетали окна и лопались стеклянные витрины магазинов, там была паника. У нас же — только ее отголоски.
А вечером, в ежедневной информационной программе «Время»
я впервые увидел Чаушеску. Это сейчас его называют диктатором, а в то время для всех нас это был «товарищ Чаушеску», лидер братской компартии. Лейтмотивом сюжета было, что компартия Румынии и лично товарищ Чаушеску принимают все необходимые меры, ну и далее — бла, бла, бла.
В том телесюжете Чаушеску шел быстрым решительным шагом среди развалин во главе своей свиты. Свита двигалась треугольником, в острие угла которого шагал сам Чаушеску.
Он был в развевающемся, расстегнутом черном пальто или плаще, и в такой же черной шляпе. Все его сопровождение, как под копирку, было одето так же, такие же черные плащи и шляпы. Среди этих «людей в черном» контрастно выделялись несколько армейских чинов — в своих мундирах со значками, регалиями и погонами.
Внезапно Чаушеску остановился, я это отчетливо запомнил, и резко указал куда-то за экран пальцем. Он знал, что его снимают и жест был явно постановочным — мол, генсек дает чрезвычайные указания.
На этом и конец истории. Ядерные сны мне перестали снится после того, как Горбачев с Рейганом подписали разные договора о разрядке — хоть за это ему спасибо. В остальном последний Генсек СССР оказался слабохарактерным слюнтяем. А в последние пару лет, когда мы вновь вошли в клинч с США, я стал чувствовать, что на склоне лет, эти тревоги и кошмары моей молодости стали возвращаться, мне снова стали снится ядерные сны. Старая фобия вернулась.

© Александр Морозовмай 2018 г.

Добавить комментарий