НОВЫЙ ГОД, КОТОРЫЙ НЕ ПОМНЮ


В канун Нового Года вдруг поймал себя на мысли, что не могу вот так, сразу вспомнить какой-то особенный, важный Новый Год в своей жизни.  В памяти мелькают смутные образы школьных «ёлок» в младших классах. Вроде было весело — но так давно и не то. Нет, не то.
В «Московском комсомольце» и других СМИ, с которыми была связана моя жизнь, у нас были неплохие корпоративы. Но все эти редакционные «новогодники» были так похожи, что не могу вспомнить, чем отличался, к примеру, корпоратив в «МК» 2001-го от такого же, только 2005-го.
И все таки память нашла один Новый Год, не такой, как другие. Это было еще в советское время. В конце 70-х. Я тогда только начал работать, устроившись слесарем на небольшой московский радиозавод и начал получать свою первую в жизни трудовую зарплату. Но при этом сильно комплексовал от того, что вынужден крутить гайки, в то время как мои друзья по школе уже заканчивали разные вузы.
Семья наша к тому времени вот уже несколько лет как распалась. Родители разошлись за год до того, как я закончил школу. Мы к тому времени уже жили в Москве, откуда отец был родом и куда вернулся, закончив долгую службу в армии.
К тому времени он уже сильно выпивал, а мама ужасно располнела. И хотя им было немногим за сорок, те чувства, которые когда-то свели вместе стройную голубоглазую девушку и бравого красавца-лейтенанта с лихим, кудрявым чубом, выбивавшимся из под  фуражки, эти чувства, которые и привели меня в этот мир, уже давно угасли.
И вот в тот год, а это был канун 1977-го, мы решили все же собраться и послушать вместе бой Курантов.
Идею предложил я-мама, поколебавшись, поддержала, а отец, который жил тогда отдельно у своей престарелой матери, согласился. При этом каждый  должен взять на себя часть новогодней подготовки. У нас дома была довольно большая искусственная ёлка, но я пообещал добыть настоящую, хвойную. Чтобы в квартире пахло зимним лесом.
Я же ее и и нарядил. Мама взяла на себя испечь торт, а вот отцу поручили особое задание…
Собственно, нашей ёлке не хватало  гирлянды из лампочек. Ну, такой, знаете, когда по ней бегут огоньки, или она мерцает. Вот папа и должен был ее раздобыть. И он ее достал, хотя они тогда просто так на полках магазинов не валялись.
Мамин же торт был маленьким чудом. Кулинаркой мама всегда была неважной, но кое-что умела делать мастерски. А именно — пекла «наполеон». Это сейчас его можно купить в любой кондитерской, а тогда она четыре дня с ним возилась. Первый и второй день — делала тесто и пекла круглые, как блины, коржики. «Наполеон» делается из слоеного теста, и мама умела печь именно такие, слоеные, хрустящие тонкие коржики.
На третий день она делала крем. За основу бралась обычная советская сгущенка, а что она еще добавляла туда, только она и знала. Затем коржики накладывались друг на друга,с прослойкой из  крема. За сутки торт «настаивался», пока коржики смягчались, пропитываясь этими сладкими прослойками. На четвертый день, то есть, в Новый Год, торт подавался на стол.  Как только мамин «наполеон» появлялся  и разрезался на части, уже через пол-часа от ничего не оставалось. Его вкус я помню до сих пор.
Конечно, приготовили и другие закуски: традиционный оливье, обязательная селедка с луком, в подсолнечном масле — самая обычная, не баночная. Её еще надо было освободить от шкурки порезать. Ну и добавили, что бог послал: нарезанная тонкими кружочками копченая колбаска из новогодних «заказов» — их по праздникам выдавали на предприятиях и я тоже получил свой. Из деликатесов были пара баночек с икрой, балык и ветчина — это уже отец добавил из своего праздничного заказа.
Конечно, дымила парком классическая горячая картошка с жареными куриными ножками, еще — печенье «юбилейное» и мандарины. Мандарины тогда считались практически неизменным атрибутом новогоднего стола.
Наш стол получился совсем не плох. Я бы даже сказал — хорош.
Не надо думать, что это был какой-то особенный стол, за исключением, конечно «наполеона» домашней выпечки. В каждой советской семье праздничное застолье было пиршеством, а система  «заказов» позволяла обеспечить его даже совсем уж редкими продуктами. Из тортов шиком считалось достать дефицитное тогда «Птичье молоко».
Но, увы, сам семейный Новый Год тот не удался, хотя наша настоящая, лесная, новогодняя елка сияла и мигала своими лампочками. Но это была мишура , ведь настоящий праздник — это состояние души, а этого как раз и не ощущалось.
Отец приехал уже слегка навеселе, но ему, конечно, из за праздника простили. Открыли шампанское. Мама не пила вообще, только пригубила. Я шампанское любил и большей частью оно досталось мне. Отец выпил бокал чисто символически —  он принес собой водку и ему, конечно, тоже разрешили, ведь он был наш гость. Странное это ощущение, когда твой отец и вдруг — гость в вашем же доме. И я все еще не мог привыкнуть видеть его в штатском, а не в форме офицера Советской Армии, которую он носил с 18 лет, даже с 16-и, поскольку начинал с учебы в артиллерийской спецшколе, еще во время Войны. Даже дома он любил ходить в военной рубашке, только расстегнутой настежь — поверх футболки.
Новый 1977-й год пробил, а наш застольный разговор все не клеился. Прошлые, еще свежие в памяти, обиды и ссоры и ощущение, что развод — это навсегда, вызывали грусть.

Послушали Брежнева по телевизору — у нас тогда был «Темп», черно-белый, но с довольно большим, даже по нынешним меркам,  экраном. Уж чем чем, а телевизорами наша промышленность нас обеспечивала, хотя цветные стали массово доступны лишь в середине-конце 80-х.
Пока мы накрывали и собирали на стол, краем глаза смотрели «Карнавальную ночь», где совсем еще юная Гурченко пела свою знаменитую «песенку про пять минут». Я тут недавно посмотрел в «Википедии», так оказалось, что фильм вышел в 1956 г., за год до моего рождения!
В тот Новый, 1977-й год мы, в основном ели, до отвала и хвалили мамин «наполеон».  Пытались смотреть «Голубой Огонёк», он, между прочим, назывался именно так, а не «Новогодний Огонёк», как некоторые думают. Потому что появился в эпоху черно-белого ТВ, когда экраны были голубоватыми и, когда телевизор был включен, а свет погашен, в комнате царил  серебристо-голубоватый полумрак.
Но все мы трое понимали, что собрались не для этого. Однако, никак не могли нащупать того общего, что помогло бы вновь ощутить себя единым целым, семьей, которой мы еще недавно были. Не получалось.
В конце-концов родители заговорили о том, что их еще  связывало — обо мне. Мне не чем было их порадовать. Работа на заводе мне не нравилась, я сказал, что мечтаю стать журналистом. Они, конечно, поддержали, но посоветовали все же думать о чем-то более приземленном. Может быть, поступить в МАИ — Московский Авиационный Институт (завод, где я слесарил, был его подшефным предприятием и абитуриентов  оттуда в МАИ брали по особому, смягченному конкурсу).
Но я с точными науками был не в ладах, зато на журналистике был помешан, книжные- и кино герои этой профессии были моими кумирами. И подлинной жемчужиной (в моем, конечно восприятии) нашей скромной семейной библиотеки был любимый мною до сих пор роман   Пёра Валё «Гибель 31-го отдела» — книга, замаскированная под детектив, но на самом деле погружающая в тёмное закулисье  буржуазной журналистики со всеми ее сомнительными прелестями.
Однако мир советской журналистики, хотя и не был столь колоритен, как описал Вадлё, и, вообще, мир печатной прессы того времени, был элитарен и труднодоступен для парня из простой семьи. При поступлении на журфак нужно было представить собственные публикации и рекомендации редакции, а где все это было взять, как пробиться на полосы газет, не говоря уж о толстых журналах?…
Предновогодние часы и первые минуты Нового Года пролетают быстро. Наш праздничный стол опустел. Было вкусно, сытно, но грустно.  Шампанское плескалось на донышке бутылки. Отец махнул грамм двести водки.  Не прочь был бы ещё добавить, но не хотел себя ронять в наших глазах. Вскоре он засобирался уходить — вызвал такси и уехал.
А мы с мамой погасили елку и разошлись по своим комнатам.
Это был последний раз, когда наша семья, еще вполне моложавые  родители и я, собирались за одним столом. Поэтому тот Новый Год и всплыл в памяти спустя столько лет. Сорок лет, получается, тому назад это было.
И лишь через четверть века, в глубокой старости, когда им перевалило за семьдесят, мои родители, немощные и больные, вновь съехались вместе, чтобы поддерживать друг-друга на исходе жизни, но уже в другой стране. Совсем не похожей на ту, в которой они родились, поженились и провели лучшие годы. Свои последние дни они закончили в той же самой нашей скромной квартирке в Чертаново, где мы отмечали далекий 1977-й.  Отец  с тех пор так и не женился вновь, а мама так и не вышла снова замуж.
Ну а я…
Через три года после тех грустных посиделок я ушел с радиозавода, стал работать младшим корреспондентом в многотиражке ЗИЛа  и поступил на заветный факультет журналистики МГУ.
Для родителей это был сюрприз, они от меня такого не ждали, думали, что мои мечты о журналистике — это юношеский максимализм, что это скоро пройдет. И очень гордились, когда я сообщил им, что успешно сдал экзамены в Университет, на журфак, что в редакции мною довольны, что пишу много, осваиваю жанр очерка, и у меня появились новые друзья, и моя новая жизнь налаживается…

Александр Морозов, 29 декабря 2017 г. 

Добавить комментарий